«Эстетика неравенства» Константина Леонтьева
О Русь! В предвиденье высоком Ты мыслью гордой занята;
Каким ты хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?
Владимир Соловьёв
Почти неизвестный при жизни, он тотчас после смерти вызвал обширную и страстную о себе литературу. Общество пыталось определить, славянофил ли он или «неужели же западник? Западники отталкивали его с отвращением, славянофилы страшились принять в свои ряды – положение, указывающее уже самою необычностью своею на крупный, самобытный ум, на заметную силу...» Примерно так писали современники о Константине Николаевиче Леонтьеве.
Родился Леонтьев 13 января 1831 года в Калужской губернии в селе Кудиново Мещовского уезда. По женской линии он был отпрыском старинного дворянского рода Карабановых, ведущего своё начало с XV столетия. В его духовном облике отразились черты и влияние его матери – постоянные труды, искренняя религиозность и монархические чувства, патриотизм, жизнь в стиле строгого порядка, утончённый вкус во всём и повседневно.
В 1849 году он окончил курс Калужской гимназии с правом поступления в университет без экзамена и избрал для продолжения образования медицинский факультет Московского университета. В студенческие годы Леонтьев был поклонником творчества Ивана Сергеевича Тургенева, кстати, одобрившего его первые литературные опыты.
К 1861–1862 годам (когда русское общество, потрясённое неудачей Крымской войны, осмысливало содержание реформ) относится резкий отказ Леонтьева от близких ему до этого либеральных взглядов: «Раз догадавшись, что прекрасного гораздо больше на стороне церкви, монархии, войска, дворянства, неравенства и так далее, чем на стороне современного уравнения и средней буржуазности, он уже не колебался и решился быть «консерватором». Так напишут о нём позже люди, хорошо знавшие Леонтьева.
С 1863 года начинается десятилетие его дипломатической службы на Ближнем Востоке. В 1873 году, встав на сторону греков во время греко-болгарской церковной распри (отделение болгар от греческого Патриарха в Константинополе) и разойдясь в подходах к этому конфликту с официальной государственной политикой, Леонтьев выходит в отставку.
С середины 70-х годов, дав обет (в случае выздоровления после тяжёлой болезни) посвятить свою жизнь Богу, он по нескольку месяцев живёт в монастырях – Афона, Николо-Угрешской обители под Москвой, в Мещовском монастыре Св. Георгия, в Оптиной пустыни. В последней он и поселился в марте 1887 года на оставшиеся свои лета.
В Оптиной пустыни 23 августа 1891 года тяжело больной Леонтьев принял тайный постриг. 30 августа, чтобы быть ближе к пользовавшему его врачу, он перебрался в Троице-Сергиев Посад, где и скончался 12 ноября 1891 года. Погребён в Гефсиманском скиту лавры близ храма Черниговской Божией Матери.
* * *
Первые его романы «Подлипки» (1861) и «В своём краю» (1864) были опубликованы в журнале «Отечественные записки». Они остались не замечены критикой.
Его статьи «Византизм и славянство», «О страхе Божием и любви к человечеству» и «О всемирной любви» увидели свет между 1875 и 1882 годами. В 1883 году был издан сборник Леонтьева «Записки отшельника», включивший такие его работы, как «Тургенев в Москве», «Анализ, стиль и веяние», «Национальная политика как орудие всемирной революции». На 1885–1886 годы приходится издание уже двухтомного сборника его статей «Восток. Россия и славянство».
Предмет теоретических рассуждений Леонтьева в сборнике «Восток. Россия и славянство» – это так называемая отдельная национальность, то есть сама по себе взятая и служащая сама себе целью. По отношению к ней Леонтьев развивает учение Николая Данилевского о возрастах её развития (первоначальной простоты, цветущей сложности и вторичного упрощения). Он толкует о том, что есть славянство, в частности российское, на какой стадии развития находится Россия, каковы её начала и судьба.
В своих изысканиях Леонтьев сталкивается с затруднениями в определении возраста России: «Мы прошли много, сотворили духом мало и стоим у какого-то страшного предела». Чувство «трепета» перед этим «страшным пределом» составляет преобладающий тон его историософских и социологических сочинений.
Философия истории и социология Леонтьева имели биологическую основу. Он толковал о неотвратимости наступления дряхлости всех обществ, государств и цивилизаций. Эту дряхлость в современном ему мире мыслитель связывал с либерально-эгалитарным прогрессом. Дряхлость для него означала также уродство, гибель красоты, связанной с былым цветением культуры.
Леонтьев с религиозным пафосом и эстетическим любованием утверждал действие железной природной необходимости в человеческом обществе, действие его объективно-природной основы, не допускающее субъективного человеческого произвола.
Как оливка не может стать дубом, а дуб не может стать пальмой (поскольку им с зерна предустановлено иметь такие, а не другие листья, такие, а не другие цветы и плоды) – точно с такой же необходимостью, по мнению Леонтьева, совершается в истории развёртывание государственных форм правления: «...в начале развития государства всегда сильнее какое бы то ни было аристократическое начало. К середине жизни государственной появляется наклонность к единоличной власти... а к старости и смерти воцаряется демократическое, эгалитарное и либеральное начало».
Леонтьев считал, что прогрессивные идеи грубы, просты и всякому доступны, но по существу своему ошибочны. Как писал Николай Бердяев, по сути, по Леонтьеву, «благоденствие земное вздор и невозможность; царство равномерной и всеобщей человеческой правды на земле – вздор и даже обидная неправда, обида лучшим.
Божественная истина Евангелия земной правды не обещала, свободы юридической не проповедовала, а только нравственную, духовную свободу, доступную и в цепях».
В прогресс, по мнению Леонтьева, надо верить, но не как в улучшение непременно, а как в новое перерождение тягостей жизни, в новые виды страданий и стеснений человеческих.
Правильная вера в прогресс должна быть пессимистическая, а не благодушная, всеожидающая какой-то весны. В целом процесс развития мыслился Леонтьевым как постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему, постепенная индустриализация, обособление: постепенный уход от бесцветности к оригинальности; усложнение элементов сословных, увеличение богатства внутреннего и в то же время укрепление социального единства.
Натуралистический критерий в социологии Леонтьева совпадает с эстетическим. Он открывает как бы предустановленную гармонию законов природы и законов эстетики, то есть признаёт эстетический смысл природной жизни. Он считает, что идее развития в природе соответствует и основная мысль эстетики: единство в разнообразии, так называемая гармония, в сущности не только не исключающая борьбы и страданий, но даже требующая их.
Эстетический критерий он считает применимым ко всему, этический же, по его мнению, захватывает сравнительно узкую сферу только человеческой деятельности. Мыслителя поражало и пленяло, что красивы и привлекательны могут быть одинаково какой-нибудь кристалл и Александр Македонский, дерево и сидящий под ним аскет. Первым русским эстетом считал Леонтьев Бердяева.
По его словам, тот не хотел осуществления правды и справедливости на земле, «предполагая, что в таком царстве не будет красоты, которая всюду для него связана с величайшими неравенствами, несправедливостями, насилиями и жестокостями... Чистое добро некрасиво; чтобы была красота в жизни, необходимо и зло, необходим контраст тьмы и света». Эстетика Леонтьева требует контрастов.
В явлениях мировой эстетики Леонтьев видел нечто загадочное, таинственное и как бы досадное потому, что человек, не желающий себя обманывать, должен ясно сознавать, до чего часто эстетика обречена вступать в антагонизм и борьбу и с моралью, и с видимой житейской пользой. Об этой борьбе он писал так: «Когда страстную эстетику побеждает духовное (мистическое) чувство, я благоговею, я склоняюсь, чту и люблю; когда эту таинственную, необходимую для полноты жизненного развития поэзию побеждает утилитарная этика, – я негодую и от того общества, где последнее случается слишком часто, уже не жду ничего!»
В красоте он видел добро, в уродстве – зло. Этот эстетический принцип сближает Константина Леонтьева с Ницше. Русский мыслитель утверждал не отказ от морали, а иную мораль, основанную на эстетическом чувстве.
Одна из существеннейших идей миросозерцания Леонтьева – необходимость и благостность неравенства, непохожести, разнообразия. Это идея и эстетическая, и биологическая, и социологическая, и моральная, и религиозная. Он прозревает ту онтологическую истину, что бытие есть неравенство, а равенство есть путь в небытие.
Нет. Леонтьев не проповедовал аморализм, а утверждал более для него высокую мораль неравенства, мораль жизни в красоте. Он религиозно верил, что сам Бог хочет неравенства, всё тех же контраста и разнообразия.
Стремление к равенству, к смешению, к единообразию враждебно жизни и безбожно: «Вместо христианских загробных верований и аскетизма явился земной гуманный утилитаризм, вместо мысли о любви к Богу, о спасении души, о соединении с Христом – заботы о всеобщем практическом благе». В холодном объективизме, суровости он видел больше моральной высоты и правды, чем в идее блага человечества.
Политика у Леонтьева имеет свою мораль, непохожую на мораль личную. Эта мораль оправдывает рабство, насилие и деспотизм, если их ценою покупается государственная и национальная крепость, культурное цветение, самобытность духа.
Владимир Соловьёв, давший весьма основательный логический анализ миросозерцания Леонтьева, полагал, что по отношению к славянофильству тот представляет «необходимый момент в истории русского самосознания».
Здесь нужно сказать, что действительность России в конце прошлого века во многом и во многих порождала апокалиптические настроения, в ней виделась угроза разложения. Это было глубокое разочарование в путях российской и общей истории. Европейские мыслители также отмечали отрицательный характер новейшей истории, но в отличие от них некоторые наши историософы, в том числе и Леонтьев, считали окончательным разложение Европы, но не России.
.jpg)
Леонтьевская большой энергии эстетика как критерий приложима ко всему – от неживой природы, минералов до человека. В ней всегда перекрещиваются разноначала – прежде всего Света и Тьмы... «Бог» – это свет, духовный и вещественный... есть и ложный свет, обманчивый. Это свет демонов, существ, Богом же созданных, но уклонившихся...» Автор фото: Л. Заболоцкий
От России он ждал многого. Это объединяло его со славянофилами. Расходился же он с ними в оценках сути разложения Европы. Это разложение он считал следствием общего естественного закона, а не порока в коренных началах европейской жизни. Рассуждая же о России, он представлял её великую будущность желательной и... маловероятной, отрицая ту неизбежность, о которой твердили славянофилы.
Россия сильна не народными славянскими началами, считал Леотьев, а византийскими: «...византийское начало... единственный надёжный якорь русского и всеславянского охранения».
Сначала он верил, что Россия – великий Восток, она должна явить небывалую по своеобразию восточную цивилизацию, противоположную мещанству Запада. Под конец жизни мысли философа о России сделались трагическими.
Византизм оказался чуждым духу русского народа, и потому так глубок казался Лентьеву раскол между народом и властью. Русский народ, полагал он, не выработал себе органической формы государственности.
Лентьевская историософия России отличалась oт традиционной славянофильской. Период «цветущей сложности» и разнообразия русской культуры он связывал с эпохой Петра Великого и Екатерины II. Европеизацию России того времени он оценивал положительно. В распре между Николаем I и славянофилами он решительно становится на сторону Николая, считая, что его политика была более государственной, чем национальной.
Леонтьев не верил в народ, в народную стихию, в народные начала. Этим он существенно отличался от славянофилов и Достоевского, в целом oт русской интеллигенции, как раз более всего «ставящей» на народ.
Леонтьев любил не народ, а «стиль» народа. К простому люду у него было эстетически-этнографическое отношение. Ему нравилась живописность народного быта.
В отличие от славянофилов он отрицал оригинальность русского самодержавия. Россия крепка и сильна исключительно инородными, а не своими собственными началами. Он верил в деспотическую идею, которая может направлять народную стихию.
Но в других отношениях мыслитель разделял позиции славянофилов и народников, ибо думал, что призванием славян должно быть уничтожение свободного индивидуализма, что в России не должно развиваться личностное начало, и коли его «консервировать», то от этого сохранится более, чем в Европе, высокий тип культуры...
Нужно сказать, что современники по-разному относились к личности и творчеству Леотьева.
Иван Аксаков критиковал политические и церковные взгляды Леонтьева, у которого находил «сладостный культ палки».
Владимир Соловьёв считал главным недостатком Леонтьева отсутствие внутренней связи между религиозным, политическим и эстететическим мотивами его творчества. Он замечал, что из идеи личного душеспасения путём монашеским (как его понимал Леонтьев) логически вытекает равнодушие к мирским политическим интересам и отрицание интереса эстетического; в свою очередь политика, хотя бы консервативная, не имеет ничего общего с душеспасением и с эстетикой; наконец, становясь на точку зрения эстетическую, несомненно, должно бы предпочесть идеалы древнего язычества, средневекового рыцарства и эпохи Возрождения идеалам византийских монахов и чиновников...»
Не ускользнуло oт внимания Соловьёва и противоречивое отношение Леонтьева к европейской цивилизации, которую тот сам же признавал за неизбежный фазис естественного процесса. По мнению Соловьёва, эти противоречия были «обставлены» одной характерной для Леонтьева особенностью.
К каждому главному мотиву своего миросозерцания Леонтьев «относился серьёзно и с увлечением, как свидетельствует вся его жизнь. Своим убеждениям он принёс в жертву успешно начатую дипломатическую карьеру, вследствие чего семь семь лет терпел тяжёлую нужду. Свои крайние мнения он без всяких оговорок высказывал и в такое время, когда это не могло принести ему ничего, кроме общего презрения и осмеяния».
Действительно, Леонтьев имел обыкновение высказываться в разговоре или печати больше и дальше того, что он на самом деле думал. Его страсть к парадоксам делала из него какое-то пугало для людей, не знавших его, а его преувеличения в области душевных излияний окружили его тёмным ореолом чуть ли не аморализма.
Крайне консервативные мысли Леонтьев высказывал с рыцарской прямотой и откровенностью. Он выходил в открытый бой с поднятым забралом, за что либеральный лагерь обвинял его в грубости и циничности. Из представителей консервативного направления одни относились к нему равнодушно, другие – отрицательно.
Например, в наиболее близкой ему по убеждениям редакции «Русского вестника» его считали каким-то «художником» в нелестном смысле этого слова. Михаил Катков хотя и печатал художественные произведения Леонтьева в своём журнале, но, разойдясь с ним во взглядах на греко-болгарский вопрос, считал его чуть ли не врагом своим; по поводу же статьи «Византизм и славянство» высказывался, что Леонтьев договорился «до чёртиков».
.jpg)
Эстетическое учение Константина Леонтьева очень оригинально, хотя он и не прошёл через утончённую эстетическую культуру конца XIX и начала XX веков. Не мог ещё почувствовать, что в упадке и отцветании, в осени великих культур есть наибольшая сложность, неведомая эпохам расцвета. Автор фото: П. Киселёв
Леонтьев расходился со своими возможными единомышленниками, с одними – из-за крайних религиозных убеждений; с другими – в силу резкости политических взглядов; со многими иными, наконец, – вследствие своеобразных эстетических наклонностей. Одиноко и на большом расстоянии стоял Леонтьев не только от либералов, которых он с некоторых пор ненавидел и громил, но и от противников либерализма.
Эстетическое учение Константина Леонтьева о жизни очень оригинально, хотя он и не прошёл через утончённую эстетическую культуру конца XIX и начала XX веков. Не мог ещё почувствовать, что в упадке и отцветании, в осени великих культур есть наибольшая сложность, неведомая эпохам расцвета.
Однако тема о судьбе культуры была им очень остро поставлена. Он предвидел возможный декаданс культуры, он многое сказал раньше Ницше, Гобино, Шпенглера.
Определяя роль творчества Леонтьева (наряду с творчеством Николая Данилевского), Василий Розанов отмечал, что в их лице «славянофильство впервые выходит за пределы национальной значимости и получает смысл универсальный. ...Мы без смущения назовём имена Макиавелли, Монтескье, Ж. Бодена, Эд. Борка, Прудона, между которыми должны быть поставлены имена этих (Леонтьева и Данилевского – Ред.) писателей».
Современному русскому сознанию предстоит внести собственные коррективы и расставить свои акценты в оценку творчества своего соотечественника.
Ещё в главе «Личность - культура - ноосфера»:
«Эстетика неравенства» Константина Леонтьева